Наше наследие для детей: что нужно бережно передать, а что остановить на мне

Этому нас не научили: как я училась объяснять ребенку простые вещи

«Мои родители — продукты советской эпохи, поэтому упора на традиции они не делали до какого-то времени. Наверное, до независимости. Какие-то бытовые ритуалы, чисто семейные паттерны оставались. Когда я уже взрослела, у меня случился период протеста. Как и многие из нас, я думала: «Вот так я точно делать не буду!», однако большинство вещей потом все равно во взрослой жизни повторялись. Но я точно знала, что буду стараться это контролировать. Конечно, получалось это у меня не сразу.

Когда мои родители чувствовали себя уязвимыми, не знали ответов, какая-то ситуация заставала их врасплох или они сами были напуганы, они реагировали эмоционально, могли даже накричать.

И тогда я сделала выбор на будущее. Сначала стараться обдумать, что это для меня означает, а потом уже объяснять своему ребенку. Конечно, иногда в моменте это не получается, потому что где-то рептильный мозг берет свое.

Моим родителям временами казалось, что школа, университет, кружки должны воспитывать детей, а не родители. И к каким-то вещам мы вообще приходили абсолютно неподготовленными. Например, я не знала, как начать разговор, чтобы завязать знакомство, дружбу и все прочее.

Постепенно я начала приходить к мысли, что детям надо объяснять простые для взрослых вещи. Например: мы выходим во двор, чтобы поиграть. «Вот так вот люди знакомятся, но бывают и другие варианты, поэтому ты не удивляйся, если не совсем по такому сценарию они проходят». Дети же так верят родителям и считают, что мы истина в последней инстанции.

У меня был эпизод, когда мой сын говорит: «Я вышел и сказал: "Привет, меня зовут Абен!", а тот мальчик мне не ответил». И для меня это тоже были моменты ступора. "Да, он может не ответить. Может, он не хочет с тобой разговаривать, может, он не знает, как ответить"». 

Почему в семье не должно быть «более родных» детей?

«Я точно не буду забирать из семей старшего поколения то, что часто приоритет отдается, условно говоря, чужим людям. Это про историю конфет, спрятанных для гостей. Я думала: «А зачем вообще живете? Разве дети это не самое важное? Я думала, что у меня точно так не будет».

И так сложилось, что мне повезло попасть в семью, где моя енешка придерживается таких же взглядов, как и я. Ее, оказывается, енесі ругала, говорила: «Бұның қонағы — балалары». Все в первую очередь детям. И она очень сильно сдерживалась, если чувствовала себя уязвимой. Сначала обдумывает, а потом уже ищет способы поговорить об этом с ребенком. Меня, наверное, этому научила она.

На меня в большей степени влияние оказала, конечно, семья мамы — нағашылар.

Я видела, что родители моих подруг могут очень сильно конкурировать со своими братьями и сестрами, даже в вопросах воспитания детей. А у нас был большой аул. И мои тети, мамины сестры, никогда нас не делили. Все 6 сестер были для нас как мамы. И мы знали, что, к кому бы не пошли, они за нас и порадуются, и на защиту встанут. Это я потом только осознала, что именно это хочу забрать в свою семью. И как-то неосознанно мы это с сестрой забрали. Например, если мы куда-то ездим в отпуск, то, даже если мы взрослым не купим подарки, мы обязательно покупаем подарки детям друг друга.

У нас братья еще не женаты, но надеюсь, что мы на братьев тоже сможем это перенести. Мне почему-то кажется, что это будет легко. А сестренка уже переживает, что вдруг она племянников от других женщин будет меньше любить. Надеюсь, что так не будет.
Мне кажется, это тоже паттерн, который нам передался от старшего поколения. Детей девочек больше любили, больше о них заботились, чем о детях братьев, потому что там им не нравились, например, келіндер.

В семье моего мужа совсем другая ситуация. У них дети сыновей в приоритете. Тоже есть какой-то перекос. Потому что у них в регионе даже есть отдельные названия для внуков от дочерей и от сыновей. От дочерей — это жиендер, а от мальчиков — немерелер. И моя енешка всегда говорит: «Жоқ, бұл менің немерелерім емес, бұл менің жиендерім». Но при этом, я у них хотела бы научиться и передать своим детям, что, несмотря на то, как ты относишься к новому человеку в семье, ты все равно любишь детей, рожденных от них, потому что они тебе родные.

Я готова все у своей енешки перенять, потому что она у меня реально классная женщина. Но вот чего бы я точно не хотела — это разделение детей на жиен и немере. И мне кажется, у меня здесь может быть право первой скрипки, потому что у меня мальчики. И я не буду называть, құдаларымды нағашы ата, нағашы әже, и таким образом их "шеттетуге"». 

Я не против бытовых навыков. Я против того, чтобы детство за них расплачивалось

«Я не хочу критиковать ни себя, ни своих родителей. Ведь мой внутренний протест, в том числе, вылился в отличное от родителей воспитание своих детей в плане бытовых вещей. Я старшая в семье, а еще по линии нағашылар старшая внучка. На мне вечно были дети, дом, присматривать за младшими. И мне казалось, что это, все-таки, влияло, например, на мою академическую успеваемость. Я очень сильно уставала и не могла много времени уделять учебе. Мне нужно время, чтобы подготовиться и сконцентрироваться. Если я села, то до посинения, до своего совершенного результата. А когда ты старшая дочь и старшая внучка, у тебя не много возможностей так подходить к делу, потому что тебя все время отвлекают, и твое время никогда не твое. Но при этом от тебя еще ждут сносные оценки и достижения.

Никто не настаивал, чтобы я была отличницей. И как-то мы с мамой в детстве сразу договорились, что я понимаю математику, физику, но мне как-то не особо интересно. Мне больше нравится литература, языки.

Поэтому если мои дети хотят чем-то заниматься, я могу показать, как это делается. А если нет, то я не настаиваю. И так получилось, что они, в принципе, что-то умеют. Они могут убраться или приготовить еду, но не скажу, что это их регулярная практика. Однако я уверена, что, если завтра будет необходимость, они с этим справятся.

Когда Абен был в классе 8-ом, я прям задумалась об этом серьезно. У меня 3 года, чтобы научить его вещам, которые помогут ему быть самостоятельным. Я начала ему объяснять, как работает машинка, как готовить его любимое блюдо. Например, он стейки любит. Я их не умела готовить, но, благодаря Абену, научилась. То есть мы вместе с ним учились. И хотя в детстве он был супер аккуратный, всегда убирал свои вещи, игрушки, то в подростковом периоде у него фокус на учебу сместился. Я и не настаиваю, чтобы он убирался. Знаю, что, когда он вырастет, он с этим справится. Это вообще не самое важное.

Моя мама считала, что девочек надо очень рано приучать к быту. Я, например, помню, что свое тесто для бешбармака научилась катать в 9 лет. Боже, это 3 класс. И тогда это считалось нормальным. Но при этом никто меня прицельно не учил. Они просто говорили: «ты же примерно знаешь, как это делается. Я говорю: ну, что-то видела. Они говорят: ну, в общем, сделай». Я просто вставала и все это делала, и как-то у меня получалось. Я тогда, наверное, поняла, что если есть пример перед глазами, то дети как-нибудь справятся.

Мне кажется, у этого есть и плюсы, и минусы. Плюсы в том, что действительно ты имеешь возможность отточить мастерство, допустим, ведения хозяйства. С другой стороны, мне кажется, детскую психику не надо перегружать такими задачами, особенно сейчас, когда так много внешних раздражителей». 

Чему я правда хотела научить своих детей

«Я как-то приоритизировала навыки, связанные с академическими и спортивными успехами. Потому что спорта в моей жизни особо не было. Моим спортом были скакалка и резиночки на улице. Хотя я очень любила спорт и просила папу отдать на теннис, в девяностых на это денег не было. Поэтому, мне кажется обе модели хороши. Но для себя я выбрала делать акцент на академической успеваемости и на расширение социального круга через участие во всяких клубах, курсах и так далее. Потому что нынешние дети погружены в свои гаджеты. Если их не форсить, то они сами не вступают в социальный контакт. Им достаточно их телефона или каких-то друзей, с которыми они в Twitch-е или еще где-то играют. Они могут даже не видеть этих людей никогда в жизни.

Когда они ходят на плавание, у них там своя группа. Здесь математика — там другой круг. В школе еще какие-то активности. Это такой мягкий способ через полезное действие еще и расширить его окружение.

И что мне еще нравилось, это, все-таки, всегда разные дети. Может, так сложилось, что это какие-то разные по характеру или по энергии виды деятельности. В спорте чаще всего в долгую остаются очень упорные дети. В шахматах тоже, но уже по-другому. Спортсмены — реактивные, но умеющие собираться в нужный момент. А шахматисты, по моим наблюдениям — спокойные, очень сосредоточенные, которые берут свой внутренний темп и просто по нему идут.

В моем детстве были другие экономические, исторические декорации. Поэтому, мне кажется, я много чего не взяла из родительских практик. Видимо, я просто не хотела, чтобы так со мной обращались в детстве. Просто так сложилось». 

Почему семейные ценности не всегда совпадают с семейными реакциями

«У родителей были официально транслируемые нарративы. Например, что мы ко всем должны одинаково относиться. Несмотря на это, есть вещи, которые ты замечаешь и находишь нестыковки в словах родителей. У родителей, особенно у моего отца, компания друзей, коллег была интернациональной. Они все так мило дружили, общались. Но при этом проскальзывал противоположный нарратив в бытовых дискриминационных шутках. Например, что татары хитрые. Эта нестыковка меня всегда ужасно удивляла. И в какой-то момент я даже думала: «Боже, мои родители — ужасные лицемеры». Мне кажется, они этого не замечали. И, может быть, это нормально, что глобально большой нарратив, он такой: «За мир во всем мире». Но все равно мы люди и где-нибудь можем некорректно шутить. Может быть, мы тоже так делаем.

Исторически без каких-либо официальных нарративов мы приняли всех переселенцев, как-то помогали им выжить. Мне кажется, это, все-таки, кочевая культура… Нарративы о том, что нет плохих национальностей, есть плохие люди. Это совершенно точно то, что привила мне моя семья.

Но есть, конечно, поколенческие вещи, которые родители не принимают. Хотя, может быть, они не поколенческие, я не знаю. Например, тему квир, ЛГБТиК мои родители совершенно не приемлют. Папа обходит эту тему стороной. Он всю жизнь был в творческой среде и понимал, что такие люди существуют. Папа наверняка с ними работал, просто не принято было это обсуждать. Это была неудобная тема.

А вот мама говорит: «Ойбай, құдай сақтасын!», когда я сыну говорю: «Абен, если что, ты всегда можешь мне рассказать, я тебя поддержу». Мама моя говорит: «Зачем ты программируешь? Завтра он таким станет».

Есть какая-то глобальная идея о толерантности, но есть рамка, которая у них в свое время сформировалась. В нее пока не умещаются новые вещи, которые сейчас в нашем общественном поле существуют. Они просто не готовы были к этому разговору. Но в целом, мне кажется, когда есть большая рамка — это хорошо. Ее можно наполнять новыми идеями.

Я думала, что никогда не буду делать как мои родители, но все равно вижу повторы… У меня мама очень тревожная. Правда, у нее контроль над какими-то процессами включается хаотично. А я тревожник с системным контролем. При этом помню, как это ужасно на меня давило. Не хочу, чтобы мои дети тоже это чувствовали. Пусть лучше знают, что у них есть выбор. Я им говорю про свободу выбора, но понимают ли они концепцию ответственности? Могут ли они сейчас отвечать? Они же еще несовершеннолетние. Если честно, я больше переживаю за нарратив свободы. Мы часто о ней говорим, но не об ответственности за свой выбор. И пока я еще для себя пытаюсь понять, в какой момент это последствия выбора твоего ребенка, с которым он должен разбираться, а когда, все-таки, нужно включить маму из твоего детства. Нужно ли сказать: «Что бы мой ребенок не сделал, он для меня самый лучший! Я пойду его спасу, все сделаю как надо!»? Пока для меня это открытый вопрос. Эта традиция совершенно точно идет и борется с изменениями и современностью».

Что происходит, когда девочке запрещают спрашивать

«Родители желали, чтобы я была более удобной, меньше спорила и спрашивала. Вопросы воспринимались не очень положительно. Не знаю почему, но, когда мне что-то говорили, а я задавала дополнительные вопросы, мне всегда говорили: „Сөз қайтарма!“. Я говорю:"Почему сөз қайтарма? Я реально не понимаю». Но, видимо, у них не было ресурса мне что-то объяснять. У них была сложная жизнь.

Я из-за этого постоянно чувствовала себя какой-то недостаточно комфортной девочкой. Но все равно не переставала это делать. Просто не понимала, что происходит. Мне нужно было как-то все узнать. В связи с этим в семье совершенно точно за мной закрепился такой образ, что Алия вечно делает только так, как хочет, не сдвинется с места, пока не поймет, будет много вопросов задавать. Вообще, очень сложный человек. Но, с другой стороны, когда за тобой стоят несколько десятков твоих двоюродных братьев, сестер, за которых ты ответственна и которым ты что-то должна объяснить, то это, конечно же, влияет. Сейчас ты не поймешь, и завтра по цепочке вы что-нибудь не так сделаете. Потом все равно будет виновата старшая.

Конечно, это не приветствовалось родителями и моими старшими тетями. Но меня всегда поддерживала мамина сестра. Моя самая любимая тетя. Она всегда говорила: «Прежде чем требовать от ребенка, нужно ему нормально объяснить. Если он задает вопросы, значит, вы ему неправильно объяснили». Я, если что-то не понимала, бежала к ней.

Мальчикам, конечно, можно было чуть больше. Если он задает вопрос, то: «О боже, какой гениальный, какой он любопытный, любознательный». Вопросы от мальчиков поощрялись больше. Хотя мальчики их меньше задавали, мне кажется. Может быть, поэтому исторически мужчин чаще можно увидеть в армии. Они не задают вопросов. Им сказали — они и сделали.

Родители ужасно переживали, что, если дочка будет дальше, то она окажется вне зоны их контроля. Поэтому я не поехала даже в Алмату учиться. Там КИМЭП открылся, я хотела в КИМЭПе хотя бы отучиться. А когда уже брат мой подрос, они спокойно его отправили в Китай. Он там не доучился, вернулся, потом поступил в Шабыт. Вообще, он там учился на экономиста, здесь поступил на кинорежиссера.

И вот мама мне все время говорит: «Вот это потому что он алыста был. Если бы был рядом, доучился бы». Я говорю: «Зато был бы несчастным человеком, а сейчас он хороший, востребованный режиссер». А мама: «Хорошо, что я вас не отправила». Постоянно держать рядом с собой, но мальчикам давать больше свободы также было про гендерные роли.

Мне кажется, самое важное, от девочек ждали… удобства, что ли. Но получилось наоборот. Девочки выросли протестные. Мальчики у нас очень спокойные, дипломатичные. Ну, может, просто они могут себе позволить, а мы не можем. Но при этом я не скажу, что перед мальчиками стояли какие-то завышенные требования.

Мне кажется, самый главный миф про восточные культуры — это истории про мягких, мудрых, удобных женщин, которые сидят дома, и мужчин, которые выходят в свет, борются и завоевывают что-то. На самом деле, девочек действительно пытаются утихомирить, чтобы они росли удобными. А перед мальчиками не ставят таких задач как «ты должен». Если у него что-то не получится: «Ой, ничего страшного, нормально все будет». Такая типичная картина.

Родители сейчас часто говорят: «Мы, современные родители, не ставим токсичных ожиданий на детей». Но при этом на девочек они вполне себе еще… И, наверное, на это мне открыла глаза моя тетя, моя жеңге, супруга двоюродного брата. Она, кстати, чеченка, и у нее такой уникальный микс. Она может сразу смотреть на две культуры.

Моя жеңге говорит: «Мне кажется, в Казахстане мы неправильно воспитываем мальчиков. Мы им все даем, все позволяем, а потом удивляемся, почему у них не получается. Когда у них что-то не получается, куда они бегут? К нашим дочерям». У меня был момент, когда я сказала ей: «Мне кажется, я так мало помогаю своим братьям. Я вижу, что другие мои подруги больше включены в жизни своих братьев». Она говорит: «У тебя двое детей. Какой еще помогать? Может ты со своими детьми справишься? А эти уже взрослые, пусть сами справляются». Тогда я поняла, что действительно нам только кажется, что в наших культурах воспитывают нежных девочек и сильных мужчин. На самом деле, воспитывают тихих, удобных женщин для будущего комфорта мужчин. Вот это точно я бы не хотела передавать дальше нашим детям». 

Забота не по принуждению: какой я вижу старость для себя и своих детей

«У меня старшая дочь Айшуля — особый ребенок. Наши мальчики внутренне растут с готовностью всю жизнь ее опекать. Хотя вот это тоже паттерн, который не хотела бы передавать. Я им всегда говорю: «Айшуля — это наша забота. Вы должны жить своей жизнью. Главное, не терять с ней связь». И я не буду настаивать, чтобы они за ней ухаживали. Надеюсь, когда я буду совсем взрослой, Айшуля будет в добром здравии. Как и каждый особенный родитель, я мечтаю умереть после своего особого ребенка. Тем не менее, если я буду не способна позаботиться об Айшуле, то я вполне себе рассматриваю, что ее поместят в какое-нибудь заведение. Надеюсь, тогда появятся удачные комбинации социальных учреждений. Я точно не буду считать, что мои сыновья поступили как-то не так. На этот счет у нас спор с супругом. Он считает, что они должны присматривать за ней. Даже если она будет жить в отдельной квартире, мне кажется, она не будет такой самостоятельной. Но мы работаем над этим.

Я думаю, что идея обязательства совместной жизни со взрослыми родители будет очень сильно меняться тоже. Я все чаще вижу это в поколении моих родителей. Моей енешке на площадке купили квартиру, отремонтировали, как она хотела. Но она приезжает иногда на детские дни рождения и уезжает, потому что ей хочется быть независимой. То же самое с моей мамой. И у меня в предыдущем месте жительства были две семейные пары, которые тоже купили в одном дворе себе квартиры. Заходили друг к другу. Но и апай, и ағай до последнего не позволяли никому о себе заботиться. Хотя у апайки был, по-моему, рассеянный склероз. И за ней ухаживал ағай. Потом она ушла, он ушел через год, у него началась онкология. Он до последнего говорил: «Нет, я в больнице долежу, не надо за мной дома смотреть. Я не хочу быть обузой». Мне кажется, это на меня тоже влияет. Совершенно точно не вижу, что я обязательно первые годы буду жить со снохами. Или что на старости лет я обязательно біреудің қолында тұрамын. Надеюсь, что, все-таки, в своем доме спокойно уйду… Другое дело, что мы пока не знаем, как это делается. Может быть, наше поколение как раз и придумает, как это делается нормально, не нагружая детей».

Папа, книги и поп-культура: из кого складываются наши внутренние герои

«В моем семействе героем, на котором все росли, был мой папа. Он был любимейший брат у своих сестер. Когда папа приезжал, все племянники вокруг него носились. Он уже взрослый и ему тяжело ездить. Если он не поехал на той, говорят: «Үлкен кісі келген жоқ». И какие бы ни были ситуации — папа был центром.

Вот я сейчас смотрю на фотографии Батыра, которые публикует Batyr Foundation, и думаю, какой он был модный, какой он был красивый. В то время не было ни салонов, ни стилистов. Почему он так круто выглядел? Вот мой папа тоже такой. Я помню какие-то периоды, когда мама прямо активно принимала участие, сама подбирала ему одежду. Может быть, это мамина заслуга. Он очень улыбчивый, легкий человек, дурашливый в чем-то даже. У него есть еще одна отличительная черта — он очень нескромный. Если видит, что мы с сестрой спортом занимаемся, хорошо выглядим, то говорит: «В меня пошли, сразу видно, мои гены». Если я говорю, что устала, не очень хочу спортом заниматься, отвечает: «Нет, мои всегда самые лучшие, самые красивые, самые стойкие и самые спортивные. Нет, ты не можешь не заниматься спортом, не можешь плохо выглядеть, просто потому что нам это не дано». Мы смеемся, когда он отправляет в чат свои фотографии и может пошутить: «Не ослепните от моей красоты». Это такое где-то даже наивное, но очень честное любование собой. Без нарциссизма. Человек просто действительно любит себя и по-настоящему. Мне кажется, это папу отличало, и все хотели быть немножко папой.

Наверное, на меня могло бы повлиять то, что все с ним носятся. Но была мамина часть, которая это оспаривала: «Чего они с ним носятся, обычный человек! Дым көмектеспейді, дым істемейді». Я понимала: «Папа классный, но со своими недостатками».

Что касается других героев, то у меня они были поп-культурные, книжные. Я не знаю почему, но мне нравились все герои Ремарка. Я очень тщательно перечитывала их стратегии выживания. Еще есть «Мартин Иден» Джека Лондона. Мы часто обсуждали это с лучшей подругой. Она говорит: «Я одного не пойму, почему он на пике покончил с собой?». А я его так понимаю. Я даже читать это устала, мне кажется, он просто хотел отдохнуть. Несмотря на то, как закончилсь его жизнь, мне все его выборы были понятны. И я восхищалась его упорством. Из женских персонажей я восхищалась смелостью Скарлетт О’Хара из Унесенных ветром. Но там, возможно, больше влияние экранизации. В какой-то момент мне нравились Мадонна, Майкл Джексон. Но это люди были из поп-культуры, у которых я перенимала не все, но какие-то черты мне нравились. Их абсолютно не понимали мои родители, но, в принципе, они перед собой такой задачи не ставили. Они понимали, что у каждого времени свои герои и никого не навязывали.

Я своим детям тоже никого не навязываю. Но будто у них сейчас нет героев. Есть те, на кого они равняются. Например, Роналду, если говорим про спорт. Мне кажется, это тоже передается. Мои родители мне никого не навязывали и я никого не навязываю своим детям. А что касается героя в семье, то, наверное, таких нет. Единственное, на праздники, помимо бабушек и дедушек, мы идем поздравлять старшую сестру моего мужа. Будущий матриарх нашей семьи. Она для них теплая, классная, всегда понимающая, одобряющая любые поступки и проступки женщина. Они понимают, что у нее особая роль в нашем семействе».

Умный труд, белые диваны и деньги на счету: как выглядит успех в глазах разных поколений

«Мне кажется, у моих родителей не было картины успеха. По крайней мере, у них, возможно, не было консенсуса, как у пары, что такое успех. В детстве я часто слышала, что погоня за чем-то материальным — это такое мещанство, и это было ругательное слово. Почему так отрицались материальное? Классно же иметь материальный успех. У моих родителей это будто бы шеймилось. Но совершенно точно было показателем успеха, если ты занимаешься интеллектуальным трудом, живешь где-нибудь возле Академии наук в Алматы и имеешь возможность путешествовать по этим партийным путевкам. Если говорить про успешную женщину, то для меня она всегда была при укладке. Я, наверное, поэтому очень люблю делать укладки сейчас. У нее много духов. В детстве я заглядывала в их спальни. У них было несколько баночек духов, которые для меня примерно одинаково пахли. Они были какие-то тяжелые, ты надушишься, и этот шлейф… У них все было парфюмировано: крем для лица, крем для рук, все с какой-то тяжелой отдушкой. И много-много украшений. Это не обязательно должны были быть бриллианты, потому что эти женщины их не носили. Самое крупное, что мы могли увидеть на женщинах, это были рубины. Большие рубины. Вот такая у меня была картина успеха.

Родители восхищались определенными людьми: «Она такая классная или он такой классный, у него недавно книга вышла… он недавно написал научную статью…». Из этих рассказов ты понимаешь, какие люди считаются социально успешными.
А потом появились всякие мексиканские сериалы. В них были такие красивые дома у моря, красивая посуда. Я не помнила сюжет, но восхищалась интерьером. Мама говорила: «О, господи, у меня растет мещанка». А я говорила, что хочу, чтобы у нас дома было вот так. Сейчас мама говорит: «Смотри свои картинки, мечтай, представляй. Вдруг у тебя получится».

Сначала мне хотелось быть просто красивой женщиной с укладкой, огромными клипсами в ушах и живущей в доме на берегу моря с белыми диванами. Сейчас картина успеха возвращается к родительской, когда ценили человека за интеллектуальный труд. Они могут быть успешны, но не в понимании большинства.

Мне кажется, картина успеха моих детей сейчас примерно в этих «белых диванах». Они пока что измеряют успех материальными проявлениями, потому что Абен восхищается всеми богатыми айтишниками. Раньше восхищался богатыми футболистами. Он не скрывает, что для него это очень важный вопрос. Я помню, как он выбирал профессию. Мы прошли два раунда профориентационных тестов, и они оба подтверждают, что это, скорее всего, инжиниринг, наука либо IT. Абен тогда отметил: «Ну, в принципе, и там, и там неплохо платят». Я говорю: «Что тебе нравится?». После второго раунда говорит: «Наверное, все-таки IT. У меня это легче получается. А я хочу быстрее заработать свои деньги, чтобы потом заниматься чем-то творческим». А потом я у него спрашиваю: «Почему ты думаешь о деньгах?». Я много размышляла об этом. Может ему чего-то не хватает или мы им что-то не даем? Может у него большие филантропские задачи в голове? Несмотря на то, что я все детство говорила: «Айша не твоя забота и ты не должен об этом думать», он говорит: «Я понимаю, что я старший сын в семье. Помимо своей будущей семьи, будут мои братья, которые будут ко мне приходить. Я должен стать кем-то, кто сможет им помогать». Я говорю: «Каждый будет жить своей жизнью». А он говорит: «Мама, Айша художница. Этот (Имашка, младший сын) вообще, какой-то певец растет. Ну откуда у них деньги?».

Мне хотелось, чтобы дети были поближе, и я предложила Европу. Он говорит: «Нет, я поеду на те рынки, где хорошо развит венчурный капитал, чтобы с первого курса сразу продавать свои стартапы». Такой материалистичный. У него пока успех — сколько у тебя денег на счету, сколько ты можешь заработать, в хорошей ли ты финансово обеспеченной индустрии.

А у Имашки, младшего сына, все очень просто. До этого он никак не измерял успех, а недавно сходил в гости к моей подруге. У нее четверо детей, и, соответственно, большой дом, в котором подвальное помещение полностью дали под игровую. Там все их игрушки. Имашка поехал, впечатлился, конечно же, этой игровой. Каждый вечер мы играем в игру, которая называется «Семья динозавров». Я так понимаю, что это какой-то аналог мужской игры «Дочки — матери». Там два динозавра. Они знакомятся. Сын каждый раз спрашивает меня, как можно еще познакомиться. И он еще говорит: «Мама, ты можешь сама со мной познакомиться и предложить мне пожениться, потому что я стесняюсь». После того, как он побывал у своего друга, каждый вечер строит все тот самый дом и называет его «белый, богатый дом». В общем, у них пока формула успеха, связана даже не с людьми, она связана с какими-то материальными объектами.

А Айшуле главное, чтобы было вкусно поесть, и она очень любит наряжаться. Картина успеха у детей пока очень материалистична, но, может быть, это не так уж и плохо».

Какое наследие я создаю уже в своей семье

«Первое наследие
Первые пять лет мы жили с мамой мужа, и она помогла мне воспитать Айшулю и Абенчика, старших детей. Я за это ей очень благодарна. Тогда еще я не так сильно это осознавала, насколько она мне облегчила жизнь, но сейчас я это сильно ценю. Первое, что мы сделали с апашкой, мы научились договариваться друг с другом. Мы понимаем, что можем друг друга не так понять. Понимаем, что мы можем быть друг с другом не согласны. И мы нормализовали проговаривать все. В начале, когда я говорила: «Апашка, мне это не нравится, давайте вот так сделаем» или она мне говорила: «Нет, пожалуйста, давай это не будем готовить, потому что такое они есть не будут», люди со стороны были в шоке. Им казалось, что мы друг друга обесцениваем. На самом деле, мы просто договаривались. Мне кажется, что наш первый вклад — мы с апашкой научились договариваться и показывали это всем. Я понимала, что это новые люди. Мне кажется, многие проблемы в семьях случаются, когда люди приходят в новую семью и ждут, что их обязательно должны полюбить. У меня такого не было. Они чужие люди. Я им чужой человек. Они не обязаны мне понравиться, я им тоже не обязана понравиться. Моя енешка своей дочери о ее новой семье говорила: «Они не обязаны тебя любить. Они тебе чужие люди, и ты им чужой человек. Вы станете родными через какое-то время. Вам нужно создать свою историю, потому что мы любим даже не самого человека, а ту историю, которая у нас сложилась. Поэтому сделай так, чтобы у вас сложилась хорошая история». Если мои дети захотят войти в новые семьи, мне бы хотелось бы, чтобы они не ждали, будто их примут с распростертыми объятиями. Я желала бы, чтобы они постарались понравиться друг другу и создали свою историю. А для этого, в том числе, важно договориться и понять друг друга. Это я точно хочу передать своим детям.

Второе наследие
Мы научились проявлять знаки внимания. Хотя бы обязательно с поездок привозим подарки. Так было принято в моем детстве. Я помню, что в школьное время накопим или сами сделаем руками подарки. К Новому году, 8 марта, на день рождения у нас обязательно должен был быть какой-то подарочек. И, мне кажется, в мою сегодняшнюю семью это тоже пришло со мной. С другой стороны, было еще и подспорьем, что сестры мужа тоже такие же.

Третье наследие
Этому уже меня научила апашка, и я передала это своим детям. Мы очень много говорим о накоплениях. Я никогда не называю это на черный день, предпочитаю говорить «на учебу или на здоровье». Пусть они всегда будут, потому что учеба и здоровье, это то, что всегда требует хорошего подхода и выбора самого качественного, что доступно на данный момент.

Четвертое наследие
Мне хочется постоянных улучшений дома и чувства красоты. Но сложно сказать, что я это привила всем детям. Когда я даже начала коллекционировать арт и говорила, что кому-то это передам, Абен отвечал: «Мне это все не нужно, какой-то пылесборник». А с Имашкой по-другому. Он выбирает и говорит: «Эта картина мне». И я не знаю откуда, но он почему-то знает, какие работы дороже. Но, кто знает, может в будущем они захотят жить, как японцы, в минимализме».